Вовец вытащил из механизма замка маникюрную пилку, приткнул её кончиком под язык замка и потянул решетку на себя. Что ж, пилка для ногтей, как поверхность скольжения, оставляла желать лучшего. Только сейчас Вовец понял, что поторопился и совершил непростительную ошибку. Конечно же, придавленный сильной пружиной стальной язык не мог свободно скользить по густым насечкам. Если бы Вовец воткнул пилку другим, гладким, концом, все прошло бы как по маслу.

– Дави на дверь, – скомандовал он.

Женя с той стороны налегла на решетку, Вовец удерживал пилку. Дверной язык противно заскрежетал, словно неопытный слесарь прошелся ржавым напильником-личником по каленой железке. Дверная кромка врезала ему по пальцам так, что он чуть не взвыл на всю подземную тюрягу.

– Ура! – дурашливым шепотом воскликнула Жека. – Свободу политзаключенным!

Вовцу было не до смеха, он тряс рукой от боли. В слесарке это называется "сыграть на балалайке", когда человек врежет себе по руке, а потом молотит ей по воздуху, словно хочет охладить жгучую боль. Он только удивился, что Женя так быстро перешла от слез к веселью.

– Дай воды, – попросил негромко. – И вообще, забери с собой все полезное.

– Печенье брать? А то меня уже тошнит от него и от шоколада.

– Конечно бери, я уже черт знает сколько не жрамши.

Он вдруг застыдился этой своей привычной пролетарской грубости, наверное, даже покраснел. Хорошо, хоть в темноте ничего не видно. Плохо, что юная девушка так действует на него, тридцатипятилетнего мужика, это неправильно.