Он пошарил по полу, нашел пилку, сунул в карман. Потом отыскал обломки щипчиков и забросил внутрь камеры. Для тюремщиков должно быть загадкой исчезновение узников. Пусть гадают, как они выбрались на волю.

Женя вышла в коридор, подсвечивая вялым огоньком зажигалки, газ кончался. На плече висела сумочка, в руке цветной полиэтиленовый пакет. Из него пластиковый баллон торчит. Вовец пакет взял – ого, тяжелый. Захлопнул дверь камеры. Нащупал в полиэтиленовом пакете цилиндрическую пачку импортного печенья, набил полный рот, запил водой. Потом шоколадку вышарил, сразу полплитки схряпал – жевал да глотал, как бутерброд.

Они медленно плелись по темному коридору, держась за руки. Женя шепотом рассказывала:

– Они меня у портнихи захватили…

– Прямо в ателье, что ли? – удивился Вовец.

– Ну ты, Володя, даешь! В ателье же не шьют, а только портят. Я отродясь в ателье не шила, только у своих портних. Сейчас мне Лизочка шьет Закорюкина. Не слышал о ней?

– Как-то не довелось, – Вовец предельно корректно ответил на вопрос, совершенно неуместный в жуткой подвальной атмосфере.

– Странно, – удивилась Жека, – её же все знают. Она ещё в "Доме моды" закройщицей днем подхалтуривает. А, впрочем… Вот, вышла я от портнихи, по лестнице спустилась, а при выходе из подъезда мне пистолет под нос и в мою же машину посадили. Мой-то на "мерсе" раскатывает, а мне "десятку" подарил на день рождения ещё в прошлом году. Нет, в позапрошлом. Да, точно, ещё в позапрошлом. Наручники надели, представляешь? Во, думаю, попала. Рожи страшные, руки татуированные, бандюги натуральные. Думала, умру от страха.

– Представляю, – посочувствовал Вовец. Ее шепот мешал ему слушать темноту, но он не прерывал девушку. Понимал, что ей надо выговориться после одиночного заключения. Так легче освободиться от пережитого ужаса.

– Завезли в какую-то подворотню, на голову черный мешок надели. Потом посадили в фургон на какой-то ящик, двери захлопнули, повезли.