Глянул на небо, сплюнул. В небе, высоко над княжьим двором, ворон кружит. Раньше говорили – добрый знак, теперь говорят – недобрый… Кто их там разберет… Зевнул Стешко. И чего это их в такую-то рань потянуло? Приспичило жечь, так и жги, когда добрые люди проспятся… Так ведь нет же, на самом рассвете. Ладно хоть, не одного Стешко подняли – вон, чуть не все повысыпали.

Ну, ведут наконец-то. Двое колдунью за руки держат, впереди Ульв-епископ. Широко вышагивает, смотрит мрачно. Когда он такой, под руку к нему не попадайся – тяжелая у епископа рука…

А Ката вокруг оглядывалась, словно запомнить все хотела – лицо горбуна, помогавшего на поленья забраться, суетящегося вокруг с веревкой – плоское лицо, на щеке бородавка. Лиловый пошел вокруг бродить, чем-то дымя, снова с богом своим на непонятном языке заговорил. Бог молчал. И князь тоже молчит, на Кату не глядит. Мехай-сказитель – кулаки сжаты – от Каты глаз отвести не может. Подняла глаза к блеклому небу – там ворон черным крестом распластался. Ката Юркую Тень узнала – она всегда его узнает. Улыбнулась ему. Затрещал в руках у горбуна факел, дымом потянуло, а в следующий миг почувствовала Ката, что у нее волосы огнем занялись. Взлетел огонь к небу, крик пронзительный всполошил птиц, поднял над лесом, потом дым от костра уже другой повалил – жирный черный столб. Светлые волосы, зеленые глаза, тонкие руки… Кончилась сказка.

Дружинники потоптались, разбрелись кто куда, по своим делам, только князь остался на угли смотреть. Мехай-сказитель подошел, пояс отстегнул, меч, подаренный князем, на снег уронил, браслет золотой с руки под ноги ему бросил, повернулся, пошел куда-то. Не видел его князь. Стоял, шептал что-то. А потом – по истоптанному снегу к желтой церкви.