- Потом, Мехай, потом, - князь все улыбается, на Кату глядя. И длинный, белобородый этот тоже глазами своими холодными смотрит, словно в нутро хочет заглянуть. Потом и на князя глянул быстро, заговорил – выговаривает твердо, на северный лад:

- Надо торопиться. Ты обещал отстоять мессу за удачный поход. С обещанием богу не медлят.

- Две мессы, Ульв. Три… Только потом ты обвенчаешь меня.

Ульв в лице не изменился, голос тот же сухой, лязгает:

- Не во время поста. Позже – если она правой веры. Не пристало на язычницах жениться.

- О вере – потом… Жди, красавица, через неделю пришлю сватов, - улыбнулся князь, вышел. Рыжий за ним потянулся, все так же зубы скаля. А Ульв этот еще на миг задержался, на Кату глядя, но не сказал ничего, только губы поджал.. Странный он какой-то… Только не до него Кате – молчит она, улыбается, вспоминает черные глаза, оберег на руке крутит.

К вечеру похолодало, подталый снег в жесткую корку застыл. Сегодня как раз день ночи равен – самое подходящее время, чтоб с богами разговаривать. То ли добрее они в этот день, то ли что еще… Вот и скрипит наледь под сапожками Каты – по утоптанной тропинке к островерхой церкви из желтых бревен.

Правду тогда князь сказал – приехали за Катой через неделю. Тот же рыжий, Мехай, с ним еще какие-то, Ката их не запомнила. Долгая неделя была! Зато теперь – как во сне: ласковые черные глаза рядом, большие уверенные руки, губы горячие… Не знала Ката, что в жизни так бывает, думала, только в песнях, что бродячие сказители поют… А теперь – месяц почти – сама как в сказке.

Народу тут у князя… Одной дружины четыре десятка, да слуг сколько, да рабов еще… А по вечерам в большом покое пить собираются, и Мехай этот рыжий у огня рассядется, и ну рассказывать! Куда до него Ильяшке-деревяшке: все про князей да королей, да стихами… Только этот, лиловый, Ульв-епископ, который говорит смешно – какой-то он все же странный.