Вцепившаяся в руль баба Маша быстро глянула на девчонку, крикнула, широко разевая неровный беззубый рот:

– Ты не бойся! Это Иван Иванович с нами здоровается! – Её морщинистое лицо, подсвеченное снизу тусклым светом приборной доски, казалось уродливым и мёртвым, словно резиновая маска.

Наташка зажмурилась, запищала и тихо поползла вниз, на холодное дно кабины.

Остальное было как во сне: непонятная суматоха, шум, темнота, чьи-то руки, ласковые голоса:

– Экая красавица… Конфету-то ты ей сразу дала?

– Да.

– Когда подействовала?

– Недавно, должно быть.

– Голову, голову ей придержи… Пей, милая, пей…

Что-то сладкое и пахучее лилось в горло, текло на подбородок.

– Ты глотай, милая… А теперь вставай… И пошли, пошли… Держись за меня… И-и, раз ножкой… И-и, два другой…

Ее поддерживали с двух сторон, ей помогали шагать. Она была как пьяная – мысли путались, ноги заплетались, перед глазами всё плыло, качалось, дрожало – и это было очень смешно.

– Улыбается, красавица… Вот и правильно. Посмейся, посмейся…

Её привели в тёплое и светлое место. Раздели. Заставили сесть.

– Ручку, ручку подними… Теперь ножку давай сюда… Вот, хорошо. Вот, умница…

На неё лили горячую воду, её окунали, оттирали, намыливали. Потом её завернули в нечто большое и мягкое, сунули в рот что-то вкусное и рассыпчатое.

Ей хотелось спать.

Но чужие руки неустанно тормошили её, а добрые голоса всё что-то от неё требовали:

– Жуй… Одевайся… Пей… Встань… Ляг…

Потом она долго куда-то падала и слушала, слушала, слушала дурманящий ласковый голос:

– Невеста… Ну чистая невеста…

К утру буря стихла.

Накинув на плечи мужнину фуфайку, баба Маша вышла посмотреть на липу. Несколько раз обошла она колодец и поваленное дерево, а потом заметила в траве у корней два слабеньких ростка с листьями-сердечками. И на душе разом потеплело.