– Вот как славно-то! Теперь уж Иван Иванович о вас позаботиться, не даст пропасть…

Натужно проскрипели ворота соседского двора – Любаша выпускала кур. Баба Маша направилась к ней, крикнула издалека, едва миновав ржавый остов комбайна:

– Не пора ли?

– Пора! – откликнулась соседка.

Утро выдалось чистое и звонкое – словно фужерное стекло. Солнце ещё только собиралось показать из-за деревьев выгнутый бордовый край, и по светящемуся небу будто слабый марганцовый раствор растёкся, обильно напитав рыхлую вату облаков. За околицей щедро считала чьи-то годы жизни кукушка, в огороде трещали налетевшие из леса сороки, а на дворе бабы Маши надрывно и неумело пробовал голос молодой петушок…

Они встретились у дровяного сарая: баба Люба вела Наташку под руку.

– Как она? – тихо спросила баба Маша.

– Хорошо…

Одетая в долгую белую рубаху Наташа едва переставляла ноги. Глаза с огромными зрачками словно мутной пленкой были затянуты.

Баба Маша взяла девушку под локоть, прижала к себе.

– Пойдём, что ли? – неуверенно зачем-то спросила баба Люба.

– Пойдём…

Медленно шли они по росистой траве через тихую деревню: мимо кривенькой избы Васьки Лихачева, мимо завалившихся хорм Петра Петровича Варломеева, мимо крепкого еще дома Федота Солдатенкова, мимо заросшего крапивой участка, где когда-то было хозяйство братьев Нефёдовых.

Шли к стоящей на пригорке сосне.

– А я тесто для оладий поставила, – тихо сказала баба Маша, крепко держа расслабленную руку девушки. – В аккурат к обеду напеку.

– А я пирогов с грибами на ужин думаю сделать.

– И молочко парное будет, и сметана.

– Варенья два дня назад наварила.

– Будет, что на стол поставить.

– Найдём…

Они взобрались на пригорок и остановились, осматриваясь. Близкий лес дышал туманом, зябко вздрагивал, сбрасывая с отяжелевших крон остатки ночного дождя и утреннюю росу.