Баба Люба большим ножом с черным источенным лезвием щепала лучину для самовара.

– А что тут придумаешь?

– Поговорила бы с ним. Может, он сам чего путное скажет.

– Да чего он скажет?! – сердито отмахнулась ножом баба Люба. – Ты лучше думай, что нам с колодцем делать. Может, Лёшку Иванцева, как приедет, попросить помочь?

– На Лёшку никакой надёжи нет, ты будто не знаешь. Да и денег не напасёшься. Это раньше просто было, за всё можно было бутылкой самогонки расплатиться. А теперь дураков таких нет, теперь каждому деньги давай. Свой мужик нужен, настоящий, не шабашник какой-нибудь.

– Кончились мужики, Маша. Самим теперь надо жить. Как все.

– Вот ты заладила! Ладно, коли не хочешь, я сама позову. Дело-то нехитрое.

– Зазвать-то просто. А как ты его удерживать станешь?

– Да уж придумаю что-нибудь.

– Ну так и придумай сейчас.

Они замолчали.

Громко стрельнуло в печи полено; вновь, жужжа, забилось об стекло притихшая было муха; пропищали в радио сигналы точного времени.

– Страшно мне, Люба, – вздохнув, сказала баба Маша. – Я уж сколько годов под Фёдорову липу свои волосы кладу. А она – надо же! – возьми да сломайся.

– Зачем кладешь?

– Сама не знаю… Собираю всё своё – волосы, ногти. И под дерево.

– А собираешь-то зачем?

– А то ты не знаешь… На том свете ведь каждый оброненный волос, каждый ноготок отыскать, да подобрать заставят. Тут-то ладно, я уж как-нибудь… Но вот я еще три года в Свердловске жила…

– Ой, дура ты, Марья Петровна! А еще комсомолкой была!

– А я и комсомолкой в церковь ходила!.. Ты мне вот что скажи, Любаша, сможет ли Иван Иваныч что-нибудь с моей липой придумать, помочь как-нибудь?.. Может ведь, да? Корни-то ведь остались, ну и пустил бы он от них новое деревце. Вот бы хорошо было. И о Фёдоре память, и мне спокойней…

Долго сидели соседки за обитым истёртой клеёнкой столом, пили чай с потемневших блюдечек, смотрелись в никелированный самовар, слушали по радио районные новости.