От кучки оборванцев отделился их предводитель, и принялся подниматься на курган, пройдя мимо Брык-Паши, как мимо пустого места, а тот даже не посмел его окликнуть. Несмотря на рваную одежду, манприс держался нагло.

— Повелитель! — дерзко глядя в глаза Мурзе, заговорил он. — Наши кони истощены. Дай нам хоть клочок пастбищ. Не за себя прошу! Пусть у коней хоть немножко отрастут крылья, и тогда мы покажем, на что они способны. Не задаром прошу я пастбища; за каждый квадратный шаг их мы готовы отдать последнее…

Мурза пренебрежительно усмехнулся:

— Что толку кормить кляч. Все, что ты говоришь, пустая болтовня. Вы просо саботируете повеление Центрального Султаната. Да разве вы способны летать? Вы способны только безответственно порхать. Да просить… Хороший конь сам себе найдет пропитание.

— Да где же он найдет, если его на пастбища не пускают! — глаза манприса гневно сверкнули, рука легла на рукоять ятагана.

Но он справился с собой. Резко повернувшись, пошел прочь. Соплеменники потянулись за ним. Кони у некоторых были так истощены, что их несли на плечах.

Праздник продолжался. Солнце уже клонилось к закату, но никому из присутствующих маприсов и поприсов не удалось взлететь. От кумысопоилки ветер доносил разухабистые песни подгулявших масов.

Беспокойство и страх глодали душу Мурзы. Манприсы ушли не просто так, они что-то замыслили, мрачно размышлял он. Не выдержав неизвестности, Мурза подозвал Брык-Пашу и на кожуре от баклажана нацарапал кончиком кинжала: — "Дорогие террористы! Давайте жить дружно". Отдав послание Брык-Паше, жестом послал его с кургана.