Однажды, когда все взрослые были на работе, Павел зашел в кладовку и увидел на самой верхней полке трехлитровую банку с молоком. Будто чужая воля начала двигать его руками и ногами, возникло убеждение, что если он не отопьет хоть несколько глотков, то непременно умрет. Павел полез по полкам, добрался до верху и, упираясь одной ногой в стену, другой — в глубокий паз стены, взял банку за горловину… Слабое запястье не выдержало трехкилограммовой нагрузки, рука разжалась и банка грохнулась на пол, широко раскидав восхитительной белизны крупные брызги. Странно, но он не расплакался, хотя губы дрожали, а в горле стоял тугой ком. Одевшись, он убежал на берег Оленгуя и долго сидел на ледяном ветру, примостившись на толстом обрубке бревна, с тоской сживаясь с мыслью, что жизнь кончена, что он один в этой снежно-ледяной пустыне, что вечером придут с работы родители, соседи, чье молоко он разлил, и расправа будет короткой и безжалостной.

Однако ожидание оказалось не долгим, сработали внутренние часы, надо было идти в школу. После школы он долго не шел домой, петлял по улицам, то и дело возвращаясь к школе, все еще светящей окнами в темноте. Холод пробирал так, что руки уже ничего не чувствовали, а колени задеревенели, и, казалось, ноги вот-вот с хрустом подломятся.

Поняв, что выбора нет, — либо насмерть замерзнуть на улице, либо погибнуть в тепле, — Павел выбрал второе. Семья в полном сборе, за исключением, разумеется, Павла, сидела за столом на кухне. Мать, как ни в чем не бывало, спросила:

— Что, дежурным был? Садись быстрее, суп стынет.

После этого случая Павел даже думать не мог о молоке, но остался другой голод; ему мучительно, не меньше чем молока, хотелось мяса.