— Спокойно, только спокойно. Дыхание расслабленно, расслабленно. Глубокий вздох, раз-два-три, глубокий выдох — твердил он мантры аутотренинга, пытаясь хоть как-то успокоиться.
Но, пока в основной часть его черепушки звучали эти равномерные и монотонные заклинания, где-то на периферии, уже вовсю бушевали неуправляемые и путаные всплески истерии, то там, то здесь, взрываясь каскадом жгущих обидой коронарных разрядов.
— Сволочи, гады, предатели! Никто не предупредил! Так же как всегда мерзко лыбились, здоровались! Быдло, быдло! Сколько им не плати, всё равно предадут! — как из фонтана лились совершенно деструктивные мысли.
Как не концентрировался Анатолий Борисович на успокаивающих заклинаниях, застарелая, постоянно тлеющая обида на окружающие его быдло, кипевшая раскалённой никогда не остывавшей магмой под тонким слоем его аристократической респектабельности, уже вырвалась на свободу сжигая его разум осознанием чудовищной несправедливости.
— И это после всего того, что я для них сделал!
Истерия начала подходить к критической черте. После того как Анатолий Борисович, который раз осознавал, что быдло, населяющее эту страну, никогда его не отблагодарит за всё, что он для этой поганой рашки сделал, далее, следовал логический вывод что, пожалуй, его ещё и того… за всё хорошее и светлое, чем он одарил этих идиотов.
Как только он доходил до очередного осознания этого факта о глухой безнадёжности что-либо исправить в этой поганой стране и, как следствие, о неизбежности печального конца своей нелёгкой судьбы, то дальше сдержать процесс покраснения, а вместе с ним и сопутствующие ему негативные факторы было уже практически не возможно.