Когда-то он здорово унизил их, дал по рогам. Без ответа, под дулом пистолета Калмыка. Не могли они ответить тогда, Калмык бы выстрелил им прямо в морды из своего газовика, они его знали. Дело было в комнате пожилого фраера-одиночки Климушкина, который очень любил брать в долг - на девочек и на кабаки. И при этом всегда делал две ошибки. Во-первых, не считал приход и расход, а во-вторых, брал у Калмыка. И когда тот пришел к нему через полгодика за расчетом - "или долг с процентами или комната!" - сделал третью ошибку: позвал в защитники местных алкоголиков-уголовников - Дурынду и Марата. Калмык не хотел с ними связываться, народец этот был дикий. Но отступать было уже поздно. И он достал тогда пистолет.

Наверно, все вышло бы потом не так гладко, эти звери за свой оброненный авторитет глотку самому черту бы перегрызли. Но повязали их тогда, за какие-то старые грехи взяли, уголовное дело завели и увезли далеко. А Климушкина за такое поведение Калмык через месяц вообще бомжом сделал. Тогда можно было еще выписывать человека в никуда...

С тех самых пор он ничего ни об одном из них не слыхал. И вот теперь наблюдал, как Дурында и Марат превращают его верного гвардейца в котлету.

Дурында подошел к Неандертальцу и, несмотря на серию могучих ударов в лицо и в корпус, обхватил его за пояс и, демонстрируя какую-то нечеловеческую силу, забросил его за контейнеры. "Так ведь оборотни они!" - осенило вдруг Калмыка. - "Тоже мертвяки наверно! Кто знает, что там в зоне за эти годы с ними сделали..." Он было засобирался бежать на помощь, но вдруг как-то сразу обмяк и вернулся к окну.

Дурында и Марат пританцовывали за помойкой, и нетрудно было догадаться, что сейчас творится с Неандертальцем.

Танцевать гориллы, видно, любили, но хватило их ненадолго, и, когда они, брезгливо сплевывая, ушли, Калмык подождал для верности еще минут десять и прокрался к Неандертальцу. Тот лежал грязной кучей плоти в истасканном тряпье, которое раньше было костюмом "Адидас", пузом кверху и безмятежно пялился в голубое небо. Калмык присел на корточки и осторожно тронул его за плечо. Взгляд Неандертальца из блаженного постепенно превращался в нормальный. Он скосил на Калмыка глаза, и по ним было видно, что он много чего хочет сказать ему, но сумел он выдавить только одно: