– Боже, что за мысли!

Адела и Георгина в прошлом году танцевали с сеньоритой Рамоной и Розиклер.

– Можно снять блузку?

– Делай что хочешь.

Моя тетя Сальвадора, мать Раймундо, что из Касандульфов, живет в Мадриде одна, ничего не хочет знать о деревне.

– И о родных?

– Да, даже о родных.

С материнской стороны у меня живы три тетки и дядя: тетя Сальвадора и дядя Клето – вдовые, а тети Хесуса и Эмилия – незамужние. Дядя Клето убивает время, играя на ударных.

– Но сколько ему лет?

– Не знаю, семьдесят шесть или семьдесят восемь.

Тети Хесуса и Эмилия проводят время так: молятся, шепчутся и мочатся, у обеих недержание. Тети Хесуса и Эмилия не разговаривают с дядей Клето, то есть не то что не разговаривают, а ненавидят его до смерти и не очень скрывают это.

– Мужчин лучше всего удавить. Клето все время барабанит и гремит нам назло, именно нам, никому другому. Вы не представляете, как болит голова!

Все трое живут в одном доме, тетки внизу, где сыро, дядя наверху, где посуше. Когда дяде Клето скучно, он блюет, сунет пальцы в глотку и выворачивает нутро там, где на него накатит, – в умывальный таз или за кресло, ясно, ему очень нравится блевать. Когда дядя Клето был в Париже, в свадебном путешествии, жена заболела, он отправил ее в больницу, так как, по его словам, не выносил больных, и узнал, что овдовел, из письма консула.

– Бедняжка Лоурдес долго не протянула, это верно, но – в конце концов! – я сделал что мог, поместил ее в хорошую больницу, все оплатил, вплоть до похорон, просто не повезло.

Дедушка мой был состоятелен, владел дубильней и мастерской гробов «Всё для вас», но дети промотали наследство, остались без гроша и живут чудом.

Зверьки, распятые на винограднике пономаря, день ото дня все больше разлагаются. Дурочка из Мартиньи, грызя орехи, показывает груди мертвым зверькам.

– Вот отсюда, проклятая дура, в тебе одной больше греха, чем в Содоме и Гоморре! Закрой свои сиськи и молись Господу, он проклянет нас всех за твои пакости!