В Оренсе, в заведении Паррочи, есть слепой аккордеонист, наверно, уже умер, да, конечно, теперь вспоминаю, он умер весной сорок пятого, как раз через неделю после Гитлера, и он играет хавы и пассакальи, чтобы поразвлечь кобелей, – хочу сказать: играл. Звали его Гауденсио Бейра, он был семинаристом, его выкинули из семинарии, когда начал слепнуть, вскоре он ослеп совсем.

– А на дудке у него получалось?

– Здорово, по-моему. Он и вправду настоящий артист, все чисто, точно, с душой, с большим чувством.

Гауденсио в борделе Паррочи, где зарабатывал на жизнь, играл много чего, но была одна мазурка, «Малютка Марианна», он ее исполнил только дважды, в июле тридцать шестого,

– Нет, нет, я знаю, что делаю, – говорил Гауденсио, – знаю наверняка: эта мазурка почти траурная, не для развлечения.

Бенисья – племянница Гауденсио Бейры и родня Гамусо, которых девять, и Поликарпо из Баганейры, что обучает лягушек, и покойному Ласаро Кодесалю, убитому мавром. Но в округе все более или менее родня, кроме рода Каррупо, у которых на лбу свиная кожа.

Льет над водами Арнего, что вертят мельничные колеса и отпугивают чахоточных, а Катуха Баинте, дурочка из Мартиньи, бежит к холму Эсбаррадо голая, мокрые сиськи и лохмы до пояса.

– Вон отсюда, паршивая овца! Ты в смертном грехе и будешь у чертей на сковородке!

Льет над водами Бермуна, что несутся, пронзительно плача и омывая дубы, а Фабиан Мингела, иначе Моучо Каррупо, стервятник, начищает свою наваху.

– Вон, вон, язычник, на том свете с тебя спросят! Раймундо, тот, что из Касандульфов, считает, что у Фабиана Мингелы девять признаков выродка.

– Какие?

– Потерпи, понемногу узнаешь.