Дядя Клето играет на барабане по слуху, достаточно хорошо, оживляя это свистом и пением, дядя Клето не страшится одиночества, прогоняя его барабаном и тарелками. Тети Хесуса и Эмилия завтракают каскарильей с булочками, дешево, но очень вкусно. Фабиан Мингела, Моучо, не вхож в такие дома; ни к теткам, ни к сеньорите Рамоне, ни к Раймундо, ни к кому из Гухиндесов! Если б даже ничего не произошло (а произошло многое), ему бы лучше остаться снаружи. И не потому, что чужак, – тот, что велел Моучо положить деньги на стол, был еще больше чужаком, но никто не заткнул ему рот, не вышвырнул вон: мы ничего против чужаков не имеем. Седьмой признак выродка – голос, как у флейты; у Фабиана Мингелы пискливый голосок кордерских баб, поющих хором катехизис.

Сеньориту Рамону девочкой привезли на море – была очень бледная – в Камбадос, в устье Аросы, где жило много ее родичей, милых, шумных и симпатичных, было их девятеро, ловили раков, ели хлеб с медом, малышки-близнецы Мерседес и Беатриса, в очках и с косичками, были хуже чумы, бегали по крышам, и никто их не прогонял.

– Зачем? Эти девчонки не свалятся, даже если их толкнуть.

В Камбадосе от прилива до отлива три, а может, четыре метра, и когда вода отходит, рыбаки бредут по илистому дну, среди раков, дохлых кошек, охотящихся чаек почти всегда попадается и дохлая курица. В Камбадосе жили на самом уровне моря, в гостинице «Перла де Куба», преемнице «Вдовы Домингес»; донья Пилар, хозяйка, хорошо управлялась. В те годы сеньориту Рамону всегда звали Мончиньей, теперь – только иногда. Мончинью поднимали в семь утра каждый день, чтоб не терять время зря, в Камбадосе купаться нельзя, везли в Ла-Тоху на автомобиле, по очень красивой дороге, дух захватывало, впереди море, сзади звезды, так романтично, иногда видишь дельфинов, из Ла-Тохи возвращались в четыре пополудни. Хорошо купаться после того, как святая Кармен благословит воды, то есть после шестнадцатого июля.