— Расскажи мне, что тебя расстроило.

— Ничто меня не расстроило.

Мальчик положил больную руку на колени и спрятал ее в складках кафтана. Его сестра, бывало, так же заботливо укачивала белоснежных ягнят или толстобрюхих щенков, но взгляд брата не был умильным и нежным. Он смотрел на собственную руку с выражением, какое появляется на лице несчастного отца, взирающего на сына-идиота.

— Хватит пялиться на мою руку, — отрезал Баррик, перехватив взгляд Бриони.

— Рано или поздно ты мне все выложишь, рыжик, — насмешливо отозвалась она. — Зачем же упрямиться?

Он промолчал в ответ — непривычный ход в старой игре, отлично знакомой им обоим.

Несколько мгновений Баррик отчаянно боролся с собой и не произносил ни слова. Бриони даже начала подозревать, что ее усилия пропадут втуне и разговорить брата не удастся. Любопытство, томившее девочку, становилось невыносимым. Они родились в один день и в течение восьми последующих лет почти не разлучались, но за все эти годы Бриони ни разу не видела Баррика таким расстроенным. По ночам он порой просыпался в слезах, вырываясь из плена дурных снов, но днем хорошее настроение редко изменяло ему.

— Ладно, так и быть, — сдался мальчик. — Раз не хочешь оставить меня в покое, хотя бы поклянись, что никому не разболтаешь.

— Вот еще выдумал, свинтус! Буду я клясться! Ты и без того прекрасно знаешь, что я не разболтаю!

Это было чистой правдой. Каждому из близнецов не раз приходилось терпеть наказание за провинности другого, но выдавать друг друга они считали ниже своего достоинства. Между ними существовало соглашение, такое глубокое и естественное, что его не надо было проговаривать вслух.

Но на этот раз мальчик проявил твердость. Он терпеливо пережидал, пока пройдет охвативший сестру приступ раздражения. На бледном его лице застыла невеселая усмешка. Наконец девочка решила сдаться. Принципы, которым она следовала, не выдержали напора любопытства.