Пат ошибался. И теперь это не просто догадка.

— Достаточно, Майк?

— Да, я увидел все, что хотел.

Мы с облегчением выбрались на свежий воздух, сели в машину. Я закурил.

— Что с ней будет, Пат?

Он пожал плечами.

— Обычная процедура. Мы держим тело, пока устанавливаем личность, а затем хороним.

— Вы не должны хоронить ее без имени.

— Будь разумен, Майк. Мы сделаем все возможное.

— И я.

Пат искоса взглянул на меня.

— В любом случае, что бы ни случилось, не сжигайте ее. Похороны оплачу я.

— Ладно, Майк, поступай, как считаешь нужным. Формально это уже не мое дело, но черт побери, парень, если я тебя знаю, скоро оно вновь окажется в моих руках. Если появится что-нибудь новое, сразу сообщай.

— Естественно, — сказал я и тронул автомобиль.

Письмо опоздало на два дня. Адрес был взят из телефонной книги, которая не переиздавалась с тех пор, как я переехал. Мои руки дрожали, когда я открыл письмо. Они стали дрожать еще сильнее, когда я его прочитал.

«Дорогой Майк! Какое, чудесное утро, какой прекрасный наступает день! Я чувствую себя свежей и обновленной и хочется петь. Не могу начать с благодарности, потому что слова ничтожно малы. Это не дружба, мы ведь не настоящие друзья. Это доверие, а если б ты знал, как важно иметь человека, которому можно доверять. Ты сделал меня счастливой. Твоя Рыжая.»

Я скомкал письмо в кулаке и швырнул в стену.

Обычно они не выходят на улицы до полуночи. Но если вы спешите, то проводят вас прямо к дому и заберут свою долю позже. У них желтые лица, нервно бегающие глаза. Они бренчат мелочью в кармане или гремят цепочкой с ключами и цедят слова уголками рта.

Таким был Кобби Беннет, и тень он отбрасывал только от искусственного света. Я нашел его в грязном кабаке близ Кэнэл-стрит за серьезнейшим разговором с парой деток, которым не дашь больше семнадцати.