И Четвертая неслышным шагом, сопровождаемым плавными движениями бедер, вошла в центр сферы и предложила свою руку (я до сих пор не знаю, было ли у нее сердце) Второму. И на сей раз дождь был обычным: в меру влажным, чуть-чуть слепым и солоноватым на вкус, если бы у кого-нибудь вдруг возникло желание его попробовать. И когда встретились жадно тянущиеся друг к другу руки Четвертой и Первого, и встреча эта оказалась горячей и влажной и сопровождалась выделением струйки голубого пара, четырехкратное рукопожатие завершилось и круг замкнулся. И круг этот, по аналогии с многоугольниками, лучше назвать "неправильным", ибо для правильного круга в нем было слишком много углов. По сути своей неправильный круг внутри сферы неопределенного радиуса - это ли не песнь во славу грядущей геометрии?

И это не я придумал - заменять в тексте все вхождения слова "ведь" на "ибо" и начинать каждое предложение с союза "и" - в наивной попытке вернуть прозе безвозвратно утраченную, украденную у нее стихами ритмичность. Это придумал задолго до меня коллективный автор книги, которой еще до создания был присвоен статус "настольной", хотя на деле она много чаще оказывается "внутритумбочной" или даже "подкроватной". И пускай этот коллективный автор, беззастенчиво используя свойство врожденной доверчивости человека читающего ко всякому написанному, а тем более - с легкой подачи Гуттенберга - напечатанному тексту, пытается доказать, что в начале было слово. И слово это, якобы, было убого. Явная, а главное бесполезная ложь. В начале были Творцы. И было их четверо. И через них все начало быть, что начало быть. Ну, или почти все. Ведь, на самом деле, ни один из них так и не сознался в создании пространства/времени.