Мир его, сойдя с ума, внезапно перевернулся. Пугала перемена, непознанная до конца, рождая ярость и грусть, тоску и томление. Он мучился от осознания, что прошлых дней не вернуть и ничего не изменить. И оттого, что слишком долго предпочитал жить не замечая перемен.

Совесть — эта маленькая сволочная субстанция, нашептывала в оба уха не очень приятные слова, от которых — только краснеть. И скажи эти самые слова посторонний человек, он заставил бы их взять обратно. Но совести морду не набьешь.

А еще он дивился невесть откуда взявшейся злости — всеобъемлющей, яростной, бушующей, словно пожар. Но это было не то яростное безумие, что толкает на непродуманные алогичные поступки. Его злость заставляла его внимательнее вглядываться в мир и лица. Его злость рисовала на его лице высокомерную и жалящую усмешку существа высшей касты. Его злость обостряла чувства и разум.

И он чувствовал, что от мягкого, душевного и незлобивого существа, что жило некогда в мире, остались лишь воспоминания. Никогда! Никогда больше не быть ему мягким и незлобивым. Никогда не проводить время, отдаваясь полностью и без остатка созерцанию огненных сполохов огня в пасти камина, отвлеченным беседам, прогулкам под звездным куполом небес.

Не забыть. И простить — навряд ли. А уж того, что его сияющий мир разорван, разбит на куски — и подавно.

"Ох, Ордо, — кольнула горькая мысль, — чертов щенок, сучье ты дитятко. Но к чему? Ну, зачем?"

— Дагги, вы? — раздался вопрос, и он удивленно вскинул взгляд.

«Дагги» Немногим и в той, прошлой жизни он позволял эту вольность. Лишь друзьям да воспитанникам.

Он вглядывался в лицо парня, подошедшего к столу. Не особо высокий, худощавый, скуластый. А в чертах лица — нечто утонченное и диковатое одновременно. Зеленые глаза смотрят несмело, таят под ресницами тень надежды.

Кольнуло сердце в миг узнавания.

— Илант, — улыбнулся он, пряча боль. — Присаживайся. Рад тебя видеть.