Однако изъян, подтачивающий этот наспех сколоченный из обломков прошлого мирок, все же дает о себе знать. Ведь всегда не успеваешь, когда боишься не успеть.

Они боятся не успеть.

Филолог становится все более любезным, а коммерсант – все более раздражительным и у обоих это является признаком слабости. Игра к тому времени становится неуправляемой.

– Безумный мир, – говорит филолог. – Почему бы не жить наоборот – рождаться стариком и знать, как много времени еще впереди, потом становиться моложе и моложе и, наконец, умереть младенцем, в полном неведении и с безмятежной душой…

– Недурно, – говорит вдова. – Но зато появляется масса неудобств. Не знаешь, сколько всего потерял. Да и неприлично как-то – умирать в бессознательном состоянии.

– Все это несколько противоестественно… – замечает коммерсант.

– Что именно?

– То, что мы говорим об этом сегодня. Ведь завтра воскресенье и ты должна дать ответ.

– О, боже, – она с улыбкой проводит рукой по лбу. – Проклятая память. Конечно, завтра. Как я могла забыть?.. Мне полагается все время думать только о завтрашнем дне… Начинаешь больше ценить дни вчерашние.

Она предпочла филолога. Собственно, ни для кого из них это не было неожиданностью. Она серьезно и обстоятельно (излишне серьезно и обстоятельно) объявляет о своем решении и все трое некоторое время неловко молчат.

– Ну? – говорит вдова.

– Что – ну? – не понимает коммерсант.

– Что теперь?

– Игра вроде бы окончена, – неуверенно говорит коммерсант. – Хотя не скажу, что я рад этому…

– Дальше, – раздраженно говорит вдова.

– Нет, ничего, – отзывается коммерсант чересчур поспешно.

– Нужно окончить кое-какие формальности, – предлагает филолог.