А еще аскет знал: Бойцом звали хастинапурского раджу Дурьодхану, сына Слепца — того, кто сумел настоять на своем еще при жизни Гангеи Грозного, Деда Кауравов.

Догадаться об остальном было проще простого.

— Где твоя хваленая гордость, Боец? — Насмешка хищным ястребом взмыла над хохотом остальных. — Выходи, сразись с нами!

— Ну?! — подхватил хор.

— Значит, не все погибли! — Здоровяк явно воспрял духом. — Может, еще кто— нибудь уцелел?

— Может быть, — сумрачно процедил Рама-с-Топором, разглядывая опрокинутую набок колесницу, запряженную четырьмя скелетами. — А может и не быть.

— Ну что, теперь я свободен? — с надеждой осведомился наг.

— Свободен, — кивнул аскет. — Но я бы посоветовал тебе задержаться.

Возможно, ты скоро увидишь кое-что, о чем небезынтересно будет узнать Нагарадже и Адскому Князю.

Любопытство перевесило, и после изрядных колебаний наг решил остаться.

— Я прячусь здесь не из страха за свою жизнь! — Ярость и боль отшвырнули насмешку прочь, и даже язвительный хор приумолк в смятении. — Одна жизнь из миллионов, подвластных мне, — думаете, я дорожу ею больше прочих?! Я просто хотел отдохнуть и смыть кровь с моего тела…

— Мы уже отдохнули. — Насмешка вернулась, игриво струясь в тумане. — Да и ты, надо полагать, успел омыться вдоволь. Выходи, прими вызов — и если ты побе дишь, царство будет твоим! Клянусь чем хочешь!

Здоровяк отчетливо представил себе обессиленного вождя Кауравов, по грудь в воде, обнаженного, израненного, безоружного (хотя это вряд ли!), — и столпившихся на берегу озера воинов.

В сверкании лат и смертоносного металла.

Воображение обожгло сердце ледяными брызгами гнева.

— Что мне в царстве, построенном на костях друзей и родичей?! — Ярость и боль, боль и ярость — последнее прибежище Бойца. — Ты хочешь быть царем над кладбищем?! — Будь им! Ты победил. А я облачусь в рубище отшельника и удалюсь в леса, проведя там остаток дней…