Инспектор, кряхтя перекинул ногу через борт, перехватил леера и шагнул на "Севан".
— Что же мне делать с тобою, Семен?
Молдаван, пряча глаза, пожал плечами.
— Лады, Волошин… Три тонны ската сдать государству должен? Должен. Значит сыпь по саям и лови лису. Поймаешь что другое — твое дело, хочешь выпускай, хочешь — сам, знаешь, не маленький. Но, прихвачу еще раз на глубине — накажу. Завтра придешь в контору, возьмешь бирки на сети. А хвостатого… — Тимофеич поскреб щеку, словно раздумывая. — Хвостатого тащите сюда. Заберу его на станцию, ученым отдам. Собакам каши сваришь, по миру не пойдешь…
В одиннадцатом часу тяжелое желтобрюхое солнце перетащило себя через хребет, и тут же просочилось длинными жгучими лучами сквозь прорехи в покрывале виноградных листьев и заплясало по двору ехидными длинноухими зверьками. Утренний туман уполз куда-то в горы, ему на смену, переваливаясь и клубясь нездоровым маревом, потянулась июльская жара. Сразу стало невыносимо душно, захотелось куда-нибудь скрыться, в гроты, в пещеры, туда куда прячется от солнца туман.
Николай отложил толстую монографию в мятом картонном переплете, смахнул бисеринки пота со лба и вдруг понял, что свежая, только что надетая белая итальянская рубашка самым отвратительным образом напиталась потом и прилипла к спине. Это было неприятно. Николай встал с плетеного кресла, с отвращением стянул мокрую рубаху и направился в дом. Проходя мимо летней кухни он на мгновенье задержался. За перегородкой из желтого ребристого пластика гремела посудой Маша.