- Может, приготовить тебе чаю?

Что бы он не отвечал, она заваривала ему чай. Ромашковый, реже мятный, чуть подслащеный, до невозможности горячий. Всякий раз, когда Гарри входил в их спальню, его взгляд первым делом падал на дымящуюся чашку с чаем.

Нина уже вся потягивалась под тонкой простыней, с улыбкой, полной трепетного ожидания, глядела на него, следила за тем, как он снимал носки, как брал по краям брюки, чтобы аккуратно сложить их, складкой к складке. Если он не делал этого, то за него делала это она, Нина. Потом он лежал рядом с ней, переполняемый не поддающейся определению смесью ощущений, состоящей из страха, брезгливости и, возможно, даже отвращения.

Теперь Нина осведомлялась, как прошел его день. Предлагала помассировать ему застывшую шею, слегка "разрыхлить" затвердевшую мускулатуру его плеч. Это было ее стартовым сигналом, его сигналом тревоги. Ведь Нина не удовлетворялась только шеей и плечами, она то и дело застревала в нижних регионах, называла то, что находила там, своим маленьким другом. И если она не достигала нужной цели своими чрезвычайно искусными руками, то прибегала к помощи языка.

Для него это было сплошным мучением. Каждый раз Гарри чувствовал, как какое-то оцепенение охватывает его ноги, как оно поднимается все выше, переходит на бедра и таз, на грудь, пока наконец все его тело не застывало на простыне, точно деревянное.

При этом ведь было время, когда он мог наслаждаться стараниями Нины. Лежа на спине в совершенно расслабленной позе, он давал ей действовать по своему усмотрению, пока не наступал его желанный момент. И он считал себя счастливым. Почему сейчас все было по-другому, он и сам толком не знал.

Когда он начинал размышлять об этом, на ум ему приходили только какие-то мелочи. Детали их повседневной совместной жизни, доказательства трогательной Нининой заботы. Дымящаяся чашка у изголовья кровати, валериановые капли, которые Нина преподносила ему к завтраку, чтобы стресс в бюро не слишком сильно отражался на его сердце.