Воздуха не хватало, а может быть, его было слишком много - пустого, тяжелого воздуха, настоянного на гибели и тоске.

Горбовский попытался вдохнуть, в легких лопнули пузырьки, и сердце обожгло болью.

Он лежал под открытым небом, в котором плавали две луны два глаза человека-нечеловека, и больше не было ничего.

- Все кончилось. - Голос Камилла прозвучал спокойно и сухо; таким, наверное, говорят ящерицы и рыбы, если их обучить человеческому языку. - Волны больше нет.

"Люди?Т" - взорвалось в мозгу Горбовского. Тень чего-то прошла по его лицу, и он почувствовал липкую холодную тяжесть, навалившуюся на лоб и виски.

Это была рука, его собственная и одновременно чужая. Он провел рукой по лицу, нащупал ворот сорочки, потеребил пуговицу.

- Люди? - спросили губы.

Глаза Камилла исчезли, и на их место взошли другие, испуганные и очень знакомые.

- Леонид Андреевич, как вы? - спросили эти глаза.

- Я? - сказал он и вдруг понял, что он - живой, что Волны больше нет, все кончилось. "Кончилось?" Он попробовал приподняться, было трудно, но получилось. Чьи-то руки хотели ему помочь, но он резко замотал головой: - Я сам, не надо.

- Леонид Андреевич, вам нельзя. - Он узнал эту женщину, и все сразу легло на свои места.

- Шейла? "Стрела" успела?.. - Он не договорил, увидел, как опустилось ее лицо и на черных спутанных волосах играет дневное солнце.

- Плохо. - Это был голос Камилла; Горбовский повернул голову и увидел его неестественно переломленную фигуру; Камилл сидел, глядя в сторону, и медленно шевелил губами; это был какой-то другой Камилл, что-то в нем было ненастоящее, непривычное, и Горбовский долго не мог понять что. Потом понял: на Камилле не было шлема.

Матово-бледный череп в мозаике темных точек был похож на яйцо какой-нибудь фантастической птицы из сказок о мореходе Синдбаде, а купол здания Института пространства, который белел за ним, походил на призрачный минарет.