Первые лучи восходящего солнца каждое утро будут падать на искаженное взрывом лицо гор, но счетчики, глубоко спрятанные в недрах, напрасно станут ожидать тридцатишеститысячной зари - они будут ждать ее и тогда, когда ни восходов, ни закатов уже не будет.

Хозяин же в своей молчаливой гробнице, которая была в то же время и не гробницей, ничего не ведал об этом. Так он покоился в забытье, пока не пролетело столетие, а за ним и другое...

Прошло время, которое по иным меркам можно считать небольшим, и кора земная решила, что довольно ей уже нести на себе бремя Гималайских гор. Медленно, но верно горы стали погружаться вниз, а равнины Южной Индии вздыматься к небу. И вот уже Цейлонское плато стало высочайшей вершиной на поверхности Земли, а там, где раньше царил Эверест, возник океан глубиной больше восьми километров. Но покой Хозяина все так же не нарушался ни снами, ни явью.

Неспешно и терпеливо ил и глина осаждались сквозь океанскую пучину на дно, туда, где крылось то, что осталось от Гималаев. За целое столетие покрывало, постепенно превращающееся в слой мела, утолщалось лишь на два-три сантиметра. И тот, кто вернулся бы, чтобы взглянуть на знакомые места, обнаружил бы, что глубина моря здесь уже не восемь километров, и не пять, и даже не три. А потом снова земная кора перекосилась, и там, где лежал Тибетский океан, воздвиглись могучие меловые горы. Но Хозяин не ведал о том ничего и тогда, когда все это повторилось и снова, и снова, и снова.

Влага дождей и речные воды смывали мел слой за слоем и сносили его в неведомый новый океан, а слой породы, прикрывающий гробницу, становился все тоньше. Мало-помалу километровое каменное одеяло развеялось, и на белый свет явился купол, скрывавший в себе тело Хозяина. Это был белый дневной свет, но день этот куда длинней, а свет - куда тусклей, чем тот, что стоял, когда Хозяин закрыл глаза.