В мозгу вдруг ярко представилось, что Литу сейчас пытают. Тут же снова накатил стыд за то, что не пытался пробиться вчера к лестнице, а решил обойти дом снаружи. Вчера это казалось единственно правильным решением, а сегодня, в спокойной обстановке почему-то представлялось, как проявление трусости.

Но я же не струсил. Я же помню свои вчерашние чувства. Все. Ненависть, злоба, ещё раз ненависть, обречённость… да, даже обречённость, но не страх. Ни разу.

Я поднялся и уселся на краешке кровати, вцепившись руками в волосы. Потом провёл по ним. Надо же, отросли уже, даже уши закрывают. Хотя, чего странного? Если бриться я ещё брился маленьким ножичком, то про волосы как-то совсем позабыл за те дни, что находился в бегах. Зеркал тут почти нету, не только о причёске забудешь, а и вообще как выглядишь. Что и произошло, если честно сказать. И дело даже не в том, что забыл, а в том, что как-то перестал думать об этом.

Чревл, не время сейчас о подобной ерунде.

А с чего ты взял, что её пытают? — спросил сам у себя, надеясь опровергнуть эту мысль, но ответ пришёл сразу. Если сосуд они так и не нашли, то будут пытать. Да и по поводу меня пытать могут — кто такой, откуда, что рассказывал.

От последней мысли едва не взвыл. Да и взвыл бы, если бы дверь в мою маленькую келью снова не открылась.

— Да что тут, проходной двор, что ли? — сгоряча, и боясь, что кто-то увидит мои терзания, прокричал я и повернул голову. У двери стоял Кардито, держа в руках поднос с глубокой тарелкой и горкой хлебных кусков. Лицо его выражало предельное недоумение.