От сытного то ли обеда, то ли ужина, а возможно и завтрака — тут же непреодолимо потянуло в сон. Едва я вернулся от столика к лежаку, разместился на нём и прикрыл веки, как в одну секунду уснул. Разбудил меня громогласный звон колокола.

Вздрогнув и открыв глаза, я прислушался. Бом, бом-бом, бом, бом-бом! Судя по ритму — сзывали к заутрене.

Как ни странно, но находясь на хоть каком-то расстоянии от храмов и прочих религиозных построек, я на все эти звоны не реагировал. Сказывалась привычка, приобретённая за два года рабства. У Вирона имелась небольшая рубленная из стволов сейконы часовенка, где раз в десятицу он молился сам, а в остальные дни туда по утрам и вечерам ходили набожные рабы. За минут двадцать до побудки старый предлег часовни начинал выбивать в небольшой колокол характерный ритм, призывая всех яро верующих на утреннюю молитву. В первые дни это жестоко, разрывающе действовало на нервы. Я просыпался, стискивал зубы и тупо пялился в предрассветные сумерки, рассуждая о своей проклятой судьбе. Но через месяц как отрезало. Я вдруг полностью перестал замечать чревлов звон, мешавший доспать самые сладкие утренние минуты.

Но вот теперь звон снова разбудил меня, видимо, оттого, что его источник находился практически под ухом. Перевернувшись на другой бок, я измученно скривился. Бом, бом-бом! С гулким разливом прямо внутри головы. Чревл!

Ну, хотя бы один плюс есть, — попробовал я пошутить. — Теперь точно определился, что вчера я всё-таки ужинал. Не мог же сон забрать меня в свои объятья больше чем на стандартные восемь часов.