А Энасси молодец. Пришел, увидел, победил.

Вот только как он теперь справится там, в операционной? Хорошо, что он не взял меня с собой, - подумал Гайдли, опускаясь на стул напротив профессора. Ему было стыдно признаваться себе в этом, но он ощущал облегчение.

- Скажите, ей будет очень больно? - профессор поднял голову, посмотрел Гайдли прямо в глаза.

- Всякое лечение болезненно. В той или иной мере. Боюсь, что вам будет гораздо больнее. Поэтому доктор Энасси и оставил меня с вами.

- Но надежда - есть ли хоть какая-то надежда?

- Мы не брались бы за это, не будь у нас надежды, - Гайдли смотрел в сторону. Он не умел врать.

- Я понимаю, вы все равно не скажете. Только потом...

В голосе профессора звучала полная безнадежность. Он же чувствует, он же все чувствует, подумал Гайдли. И все же хочет, чтобы его обманывали. Все мы такие.

- Мы ведь так хорошо жили, - как бы про себя, чуть слышно заговорил профессор. - Эти три года... Я, наверное, никогда не был так счастлив. Как раз после той поездки на Мантейб... Вы говорите, что все могло начаться именно там. Возможно, возможно... Вам виднее. Но эти три года - я не променял бы их на тридцать лет из прежней жизни. А Луиза... Она стала тогда совсем другой. Я не сразу понял это, не сразу даже и почувствовал но в ней появилось что-то новое, что-то такое человечное... И мы так любили друг друга. Она... Она не оставляла меня ни на один день, она даже в командировки меня сопровождала. Но нет, это была не ревность. Это было... это было так, будто она не могла прожить без меня и дня, и часа...

Именно так, подумал Гайдли, именно так. Не прожить врозь и дня, и часа. Энтар - какие тут могут быть сомнения? Какие тут могут быть надежды?

Но как, как он сумел миновать карантин?!

- И потом... Вы, наверное, не знаете - я же был тяжело болен. Очень тяжело болен тогда. Я даже думал, что скоро умру. Я даже поездку на разнесчастный этот Мантейб, будь он трижды проклят, наметил, как свою последнюю поездку. Съездить - и умереть. Вообразил себе бог знает что.