- Ну-ну, - отозвался я неопределенно, потому что ничего такого не знал. И тут мне показалось, что происходящее смахивает на вивисекцию, причем я и копия памяти Илы - подопытные кролики. Но я почему-то не злился, а, наоборот, испытывал благодушное настроение.
В самом деле, смешно: босой, орошаемый какими-то импульсами, в кандалах и венце, я сижу и смотрю, как бессмысленными пятнами мелькают передо мной моя жена, ее память, ее мир, разложенный на дискретные части, скопированная и расчлененная на эти самые интегральные знаки душа ее - душа той самой женщины, с которой я неделю тому назад расстался из-за идиотской ссоры. А рядом хлопочет трудолюбивый Сеня Озорнов - устроитель водевиля.
- Слушай Сеня, - сказал я, - объясни, пожалуйста, зачем идет этот дурацкий кинофильм. И вообще, почему я одет в эти доспехи.
- Так надо. Я же лечу тебя от меланхолии.
- Не вылечишь! - сказал я весело.
- Вылечу. Ты уже отрегулирован по отличному образчику себя самого пятилетней давности. - Он снял с меня венец, сдернул с рук кандалы и ногой пододвинул ботинки. - Обувайся!
Я обулся. Дырочки в ботинках лукаво подмигивали мне.
- А теперь - вниз. Там где-то должна бродить твоя Ила. Я ее приманиваю телепатическим вызывателем. - Он похлопал рукой по почтовому ящику, где что-то пульсировало и гудело. - В данной ситуации это лучше, чем телефон. Я ведь и тебя так вызвал, потому что Зяблик сказал, что ты впал в хандру.
- Ладно, - сказал я. - Пока. Спасибо. - И быстро пожал ему руку.
Когда я спускался, он крикнул сверху:
- Послушай!
Я остановился.
- Если она будет там, ты мне позвони... И это... - он запнулся, - может, вместе поужинаем где-нибудь? Я бы рассказал... Ты понимаешь, кажется, я чему-то научился.