Она вздернула подбородок, подставляя лицо под струи воды. Ее молчание послужило ответом.

— О, Джилли. Джилли, боже, что произошло?

— Не могу об этом рассказывать. Ничего не говори. Я не смогу перестать плакать.

Он накрыл ее лоб ладонью.

— Скажу только, что они были очень добры ко мне. А в иудаизме добро живет вечно, — прошептал он.

— Спасибо.

Она снова облизнула саднящие губы.

Понурившись, он выключил воду, затем вытер Джилли полотенцем и принес аккуратно сложенную чистую одежду, оставленную его матерью в коридоре. Тренировочные штаны свободно болтались на ней и складками собрались у щиколоток. Черный свитер, никакого лифчика. Но какая теперь разница?

Он оделся, взял ее за руку и отвел к себе в комнату. Там повсюду висели ее фотографии: школьные, с их первой постановки на Бродвее, с совместных прогулок в Центральном парке. Хотя портретов Шона было больше. Сначала появилось множество карточек их двоих, Эли и Шона, только что образовавшейся парочки; потом к ним прибавилась Джилли, когда Эли свел их вместе, — вот они гримасничают перед камерой, вот репетируют скетч, а вот и эта дурацкая поездка за автографами в «Запретную планету»… На каждой фотографии, где была она, Шон выглядел раздраженным. И как Эли этого не замечал?

Она растянулась на синем велюровом покрывале, чувствуя себя так, как будто только что выпустила из рук тяжеленную стопку книг. Ей казалось невероятным, что Эли все это время спал на замечательной кровати, в собственной комнате. А она даже не знала, стоит ли до сих пор ее дом. А вдруг она может вернуться туда, взять еще одежды, забрать ценные вещи и деньги?

Эли пойдет с ней. И по дороге они смогут поискать Шона.

Джилли задремала. Эли прижался к ней, обнял ее; каждый раз, когда она вдыхала, он выдыхал.