Но все доброжелательно. Гриффин еще раз кивнул, но не по-своему, а в манере человека, привыкшего к собственному высокому положению.

Потом он выбрался из лазарета и отправился на корму к штурвалу.

А небо над головой все мрачнело и мрачнело, пока не сделалось блестяще-черным, так что в нем отражалось все, что вздымалось над поверхностью. И в мелькании отблесков вод океана совсем рядом над судном Гриффина мачтами вниз плыл призрачный корабль. А еще выше сталкивались и множились веселые и причудливые световые шарики, наполняя внезапную ночь аурой своей жизнерадостности. Краски их начали смешиваться, стекаться, сбегать в море цветными наплывами, отчего Гриффин улыбнулся, заморгал и разинул рот в благоговейном восторге. Все окружающее казалось фейерверком другой Вселенной, однажды вырвавшимся в ониксовое небо и оставленным гореть так во всем своем великолепии. Но это было только начало...

Появились краски. Вот он расставил ноги пошире, а под золотистой кожей неистово вздулись дельтовидные мышцы - и два человека, что были одним Уорреном Глейзером Гриффином, начали затейливый водный слалом по узкому проливу - мимо отмелей и дальше в бухточку по ту сторону пролива. И краски явились. Судно сменило галс под ветер, который, казалось, собрался воедино и, будто пущенный гарпун, впился в массивные паруса. Ветер был заодно с Гриффином, вел его прямо к разрыву в бездушном каменном барьере. Тут-то краски и выплыли.

Вначале потихоньку - гудели, стлались, выбулькивали невесть откуда из-за горизонта; скручивались и вились подобно змеевидным смерчам с ребячливыми замашками; росли, струились, поднимались смутными токами и бесчувственными щупальцами, - краски явились!

Явились вздымающейся, плещущей энергией, истерической спиралью, пульсируя вначале основными цветами, затем дополнительными - оттенками и отливами - и, наконец, цветами без названий.