— Ты иди, иди, — Чурило поднялся с колен и осторожно, под ручку, начал выпроваживать Илью из поруба. — У меня там, ну знаешь где, рассольчик, поправишься.

— Да что я делал-то? — обернулся подталкиваемый в спину Муромец.

— Ничего, ничего, все хорошо. — Чурило вытолкнул богатыря в коридор и прихлопнул дверь.

Голова болела по-прежнему, и Илья прошел по низкому коридору к каморке стражника. Нашарив за дверью жбан, он вылил рассол в себя и чуть было не грохнул по привычке посуду о стену. Покачав головой, Илья поставил жбан на место и снова вышел в коридор. В порубе возился Чурило, и, судя по чертыханиям, убирать он будет еще долго. Узник поискал глазами на мощеном полу два знакомых вбитых на полвершка камня и с кряхтением встал на четвереньки, поставив на них руки.

— Ну, Бурко, маму твою лошадь пополам, — пробормотал богатырь и принялся отжиматься.

Отжимания Бурко придумал через полгода после того, как Илью бросили в погреба глубокие. Всю первую неделю Муромец беспробудно пил и обижал стражников. На восьмой день, когда совершенно синий воитель сидел на топчане и с лютым лицом крошил в кулаке осколки последнего кувшина, Бурко с ноги распахнул дверь и заорал:

— Все, хватит! Начинается новая жизнь.

Бурко рассудил так, что даже в погребе можно заняться чем-нибудь полезным. Для начала он усадил богатыря учиться грамоте. Илья орал, угрожал прибить наглеца и указывал на то, что богатырю грамоту знать невместно, хватит с них Добрыни и Дюка Степановича с Соловьем Будимировичем. Но Бурко хладнокровно притаскивал все новые пергаменты, и через несколько месяцев Илья научился читать, не водя пальцем по строкам, и даже писать не меньше двадцати слов за час. Гусиные перья, правда, при этом уходили с бешеной скоростью — увлекшись, Илюшенька совершенно нечувствительно списывал их под корень, старательно выводя какую-нибудь особо заковыристую буквицу. Дальше пошла арифметика, потом неутомимый Бурко заставил богатыря выучить сперва печенежский, потом греческий, потом франкский языки.