Фостий, кроме всего прочего, был для Криспа живым напоминанием о том, что править он будет не вечно. Крисп помнил, как брал новорожденного у повитухи и носил его на руках. Ныне они почти сравнялись ростом; Фостий не дотягивался до отца на дюйм-другой, но и Дара тоже была ниже мужа.

Фостий был и живым напоминанием о своей матери. Убери аккуратно подстриженную темную бороду – теперь уже густую и вьющуюся, как у мужчины, – и увидишь лицо Дары: его черты были не столь рублеными, как у Криспа, а во внутренних уголках глаз виднелась такая же четкая складочка, что и у матери.

– Доброе утро, отец, – сказал он.

– Доброе утро, – ответил Крисп, гадая, как и всегда, он ли отец ему. Юноша не походил на него, но и на Анфима тоже. В нем, несомненно, не было прирожденной настойчивости Криспа; когда отец попытался показать парню, как управляют империей, Фостий быстро потерял к этому занятию интерес. Крисп весьма сожалел об этом, но в свое время насмотрелся на Анфима и понимал, что из человека нельзя сделать правителя против его воли.

Утренним приветствием разговоры Криспа и Фостия обычно и ограничивались.

Крисп ожидал, что Фостий и сейчас, как обычно, пройдет мимо, не сказав больше ни слова, но сын удивил его вопросом:

– Что вы в такую рань обсуждали с Заидом, отец?

– В западных провинциях возникли проблемы с еретиками.

Крисп произнес эти слова спокойно, не желая, чтобы Фостий заметил его встревоженность. Если у парня есть желание учиться, то он преподаст ему урок.

Но скорее всего, с легкой печалью подумал Крисп, Фостий спросил лишь потому, что увидел Заида – волшебник был для него кем-то вроде любимого дядюшки.

– А что за ересь?

Крисп, вспомнив письмо Таронития, объяснил, насколько смог, суть фанасиотской ереси. Второй вопрос удивил его меньше первого; теология была в Видессе любимым интеллектуальным упражнением. Миряне, обсуждавшие святые заповеди Фоса, не боялись спорить даже со вселенским патриархом.