Последнее, что сумел рассмотреть Охотник перед страшным, дробящим кости ударом огромной суковатой дубины – круглое злобное лицо с пуговкой широченного носа, раздутые ноздри, маленькие бусинки глаз, скрытые под нависающим, плоским, как у обезьяны, лбом, и огромный рот: толстые губы, растянутые в торжествующей улыбке победителя, и белые клыки хищника-вампира, чуть выступавшие из-под них. Но сокрушенный ударом Охотник, уже ослепленный, с перебитым позвоночником, сумел-таки дотянуться до врага и последним отчаянным выпадом достал острием мачете до пульсирующей жилки на шее врага. Он уже не увидел, но почувствовал фонтан горячей крови, ударившей ему в лицо, услышал предсмертный хрип, вырвавшийся из проколотого горла врага.

Люди победили в этом бою…

А потом было возвращение сквозь лесной ад. Молодой хнычущий паренек и два оставшихся в живых волонтера по очереди тащили его – искалеченного, не приходящего в сознание, мечущегося на самодельных носилках так, что приходилось привязывать его обрывками лиан к деревянной раме.

Госпиталь. Коляска. «Вы никогда не сможете ходить». И жалостливая ненависть к самому себе. Почему он не погиб там, в лесу? Зачем его спасли? Зачем Всевышний, отринув присущую ему жалость, сохранил его жизнь?

Охотник проснулся в холодном поту и замер, вновь умоляя время повернуться вспять. И тогда он сам бы кинулся на клинки Древних, зная предначертанное Господом…

Но Леонора… Он мысленно воссоздал ее лицо, прочертил девичий профиль на черной доске ночи. И сердце его запело. Оно пело о той, которую он мечтал найти, – но которая никогда не свяжет свою жизнь с судьбой нищего калеки. «Такие девушки ждут принцев, – твердил он сам себе. – Богатых, красивых, достойных сынков Адъютантов – Егерей или Обер-ловчих».

И все же в сердце Охотника тлел робкий огонек надежды…

* * *

На следующий день, придя на берег, как и обещала, она не узнала Охотника. Да и как его было узнать, если за одну ночь из грязного замызганного калеки он превратился в элегантного Охотника, ветерана-инвалида.