– И как он там обходился без папы, без мамы, без бабушки? Почти полгода. Как он выдержал-то хоть?

– Ой, и не говорите! Я все глаза выплакала на этой проклятой больничной койке... В собесе у меня одна знакомая работает, Валентина Максимовна... Это она мне в свое время посоветовала оформить опекунство. Очень хорошая, душевная... Так вот однажды она приводила ко мне в палату Виталика. Как он плакал, вы бы видели! Скучаю очень по тебе, бабушка, говорил. Он меня бабушкой называл. Я уж его успокаивала как могла – потерпи, мол, внучек, скоро бабушка твоя вылечится, выпишется, снова вместе заживем. А он мне знаете что в ответ? "А ты не умрешь, бабушка?" – спрашивает вдруг. Я чуть при нем не расплакалась. Представьте – маленький такой, а глазенки серьезные-серьезные – прямо душу рвут...

– Представляю, – Самойленко говорил правду, он действительно представил себе эту картину, отчего его словно мороз по коже пробрал и он даже поежился.

– А вот теперь, Николай, слушайте, ради чего я и пришла к вам. Нет ведь у меня больше Виталика.

– Как это?

– Я сначала тоже не поверила, когда только узнала. А все правдой в конце концов оказалось – нет у меня больше племянника.

– А где же он?

– Сейчас – не знаю где.

– То есть... – рука Самойленко сама потянулась к ящику стола, и, вынув оттуда диктофон, репортер нажал кнопку записи, повернув аппарат микрофоном к посетительнице и придвинув его поближе к ней. Начиналось самое главное. – Рассказывайте же!

– Я когда выписалась – сразу в детдом. Директор меня не принял, выслал мне навстречу заместителя, очень нервную дамочку. Та юлила-юлила, все не хотела говорить, где Виталик, а потом заявила наконец, что он с группой детей из тридцати человек в сопровождении трех воспитателей выехал в Италию. По чернобыльским благотворительным программам. Мол, всего на полтора месяца, так что скоро уже вернется, не беспокойтесь. Пусть, говорит, ваш ребенок отдохнет да незабываемых впечатлений наберется.