– Добрый день. Инспектор Николайчук, – коротко представился милиционер, и Коля тут же отметил про себя его молодость. "Парень небось только-только из школы милиции. Кроме пьяных трактористов да лохов деревенских на мотоциклах, страшнее преступников никогда и не видел", – отрешенно, как будто дело не касалось лично его, подумал Самойленко.

– Я расследую аварию на шоссе, в которой вы пострадали, – продолжал между тем инспектор, – и мне необходимо задать вам несколько вопросов, важных для моей дальнейшей работы. Вы сейчас в состоянии отвечать? Врач мне позволил с вами побеседовать.

– Да, я могу ответить на ваши вопросы.

Голос Николая прозвучал глухо и надтреснуто – это были его первые слова за последние двое суток, и Самойленко почувствовал, как острой болью отозвалось в груди каждое произнесенное им слово.

"Плохо дело. Ребра! – он был достаточно опытным, точнее, достаточно ломанным и битым, чтобы самостоятельно поставить себе диагноз. Витебская десантная дивизия, затем знаменитая "рязановка" да афганские госпиталя научили его чувствовать чуть ли не каждый свой орган, и теперь, забыв на время о посетителе в форме, Николай внимательно прислушивался к собственному телу, стараясь определить, какие еще травмы он получил в той дурацкой аварии. – Нога? Что с ней? Почему я ее совсем не чувствую?"

– Ваше имя? Где проживаете? Дата и место рождения? – буднично задавал привычные вопросы инспектор.

– Самойленко, Николай Казимирович. Шестьдесят шестого года рождения. Из Одессы. Живу в Минске, Слободская, сто двадцать, семьдесят девять.

Каждое слово давалось Николаю с трудом и болью, он часто останавливался, мучительно выговаривая свои анкетные данные. Действие наркоза ослабевало, и боль усиливалась с каждым мгновением, становясь невыносимой. Губы слипались и, казалось, вот-вот лопнут от жуткой сухости во рту.