Дубинянская Яна

Иной мир

Да-ниэль, Да-ниэль, Да-ниэль... Это ее зовут Даниэль. Лучше бы кого-нибудь другого звали Даниэль, тогда из этого могла бы получиться песня...

Почему так долго нет автобуса? Ведь это... да, правильно, это остановка автобуса, номера четырнадцатого. Его нет уже целую вечность. а со спускающегося ниже деревьев неба моросит неуловимо-мелкий дождь, и их всего двое на этой остановке - она и этот короткий плотный человек со связкой длинных железных палок в руке.

Да-ниэль... Нет, нелепо сочинять песню со своим собственным именем. Лючия будет нетерпеливо сводить и разводить подвижные короткие бровки, а потом непременно скажет - не успеет потухнуть последний аккорд - "У нашей маленькой Дани мания величия."

Когда же наконец придет автобус? И почему всегда, стоит ей выйти, из дому. тут же начинает сеяться, этот невыносимый дождь? И что она вообще делает на этой остановке? Надо бы вспомнить, что за нелепость - забывать обо всем в девятнадцать лет...

Да! Два господина. Отец сказал: "Если придут два господина, проводи их в зеленый кабинет." Или в коричневый? Нет, разве можно, чтобы чужие люди заходили в коричневый, ведь там висит фотография мамы, разве можно, чтобы они видели невозможно прекрасное лицо мамы, мамы, которая уже четыре года никого не узнает, кроме старой кормилицы, и только все время умоляет вернуть ей какого-то ребенка...

Но в коричневом кабинете стоят бездонные мягкие кресла, покрытые длинным пушистым ворсом - ручная работа из Кашмира. Да, папа просил провести их именно в коричневый кабинет - он хотел им угодить, он их боится, это преступники, мафия, убийцы!..

И они пришли, и один и в них был огромен - костюм от Кардена не скрывал широчайших горилловых плеч, а у другого, худого, как сухое дерево, и веснушчатого, были блекло-зеленые глаза садиста... И пришлось улыбнуться им, и провести в дом, а потом исчезнуть в зарослях зимнего сада. Вот почему она на остановке.