Вот заглянула Леночка в директорское ухо, маникюрными коготками за мочку уцепила, холодным чем-то ковырнула, где узко.

Отпрянула и с незнакомым каким-то, подозрительным прищуром уставилась в начальственное лицо.

– Нету там ничего, - заявила с неуместным воинственностью. - Вы, Игорь Михалыч, чего от меня хотели, а?

– Так я же это... горошину... в ухо туда, черненькую такую, - жалко заоправдывался директор, и закончил с надрывом. - Инородное тело!

– Инородное, значит, - вспугнутой гадюкой зашипела Леночка, сузив глазки так, что китайская тушь с ресниц пеплом осела на скулах. - Тело, значит. Вы мне зубы, Игорь Михалыч, не заговаривайте. А ну, говорите, зачем пришли.

Директор с ужасом почувствовал, что краснеет, хотя никакого повода к тому не было.

– Это вы кому другому лапшу на уши вешайте! - наступала Леночка. - Ишь, явился с подозрительным рассказом. Тоже мне, инородное тело!

Повернулся директор неловко, да случайно за сумочку взглядом зацепился, что на столе сиротливо притулилась. А из сумочки той обложка торчит, и будто слово "феминизм" на ней угадывается.

Директора аж в холодный пот бросило: вот так работаешь рядом, а человека и не видишь. Там у нее сераль, а тут феминизм, и весь сказ. Кабы знал заранее, может, и остерегся бы приходить.

Не помнил Игорь Михалыч, как и выбрался. Сидит под горшком с тряпочной пальмой; ухом, которое с горошиной, о плечо трется. Видать, так глубоко закатилась светящаяся мормышка, что и медсестра не разглядела.

И как с ним теперь, с инородным-то телом? Звенит ведь.

Тут физкультурница прибегает: губки бантиком, стрижечка с челочкой, попка в модные штанишки вбита, "adidas" по лампасу.

– Игорь, - говорит, - Михалыч, у меня в спортзале штукатурка с потолка сыплется, вчера на шестом уроке такой кусок обвалился, мало не полметра. Вы как хотите, но потолок надо чинить, а иначе я натурально отказываюсь вести занятия в таких аварийных условиях.