И губки бантиком поджала.

Пришлось спускаться в спортзал - оценивать ущерб. Здание школы и впрямь давно не ремонтировалось, скудные финансы растворялись быстрее, чем мел в соляной кислоте: то пятиклассники выбьют стекло в буфете, то внезапно проелозятся кресла в актовом зале - сразу четыре первых ряда и еще десяток вразнобой. А уж сколько краски уходило на замазывание граффити, щедро покрывавшего наружные стены, страшно даже сказать.

Теперь вот еще и потолок.

Войдя, поднял удрученный взор от выкрашенного веселенькой голубой краской пола, да так и застыл в немом остолбенении. Но не в угол смотрел он, не на трещины в потолке, и не на строительную пыль, покрывающую старенькие, в художественных кракелюрах маты.

Взор его приковала черная труба в ржавых разводах, так нагло разлегшаяся на потолке спортзала, словно пребывала здесь всегда. Труба выходила из коридора с раздевалками, тянулась жирной гусеницей через весь зал и втыкалась прямо в окно, нимало не потревожив мутное стекло в нем.

Хоть убейте, а вчера этой трубы здесь не было.

Игорь Михайлович закрыл рот. Двинулся вдоль стены, не отрывая изумленного взгляда от блестящего черного изгиба.

Труба казалось не просто реальной, она выглядела более настоящей, чем весь остальной спортзал. Словно маты, и раскоряченный "конь", и отполированные множеством ладоней брусья, и шведские стенки - все пририсовано было наскоро к центральному элементу композиции. К трубе.

Директор прикинул расстояние от шведских стенок. Далеко.

Примерился к брусьям. После некоторого колебания, решительно отметя дрожь в коленках как проявление непозволительной слабости, залез на нижнюю перекладину. Встал.

Не дотянуться.

Взгромоздился на верхнюю, дрожа теперь уже и в локтях и искренне обещая себе с понедельника заняться физкультурой. Поднялся директор, распрямился, потянулся к черной поверхности и успел таки коснуться пальцами мокрого, почуять ледяной холод, пробравший разом до самого нутра.