ОБЖист Степаныч, двигая бровями, глядел, как хлопнул себя по лбу ополоумевший директор, как бросился вон, беззвучно шевеля губами. Ничего не сказал Степаныч, ибо была в степанычевой глупости неизбывная человеческая мудрость.

Не тронь начальство, спокойней жить будешь.

Труба протянулась вдоль потолка коридора, заглянула в обе раздевалки и даже краешком в душ. Стены не были помехой, сквозь стены проходила она, не замечая, и даже трещины, начавшись по одну сторону черного туловища, благополучно продолжались по другую.

Возле входа в буфет опустилась штуковина столь низко, что Игорь Михайлович легко дотянулся до нее и долго щупал. Поверхность, по всему, была железной: холодной, мокрой, шершавой.

Самой настоящей поверхностью была.

Долго еще шептались впечатлительные ученицы о внезапном сумасшествии директора, долго вспоминали, как метался он по школе, всклокоченный, с фанатичным блеском в глазах, как шарил в воздухе, тщась поймать неведомое, как бормотал под нос, и даже слышали будто бы в этом бормотании невнятные мольбы, как бегал в немом исступлении вдоль сцены актового зала, дергая себя за ухо.

Труба проползала через раздевалку, взвивалась вверх, протыкая лестницу, раздувалась невнятным утолщением возле учительской и... входила в стену химического кабинета, прямиком туда, где в каморке-лаборатории стояли строгими рядами пробирки в штативах.

Игорь Михайлович крепко задумался.

"А нет ли, - закричит проницательный читатель, - нет ли здесь связи между горошиной в ухе и черной трубой по потолку?"

Вот и директору по пути от буфета к учительской впрыгнула в голову та же крамольная мысль; впрыгнула, в тот же миг убоялась собственной наглости и притаилась в дальнем уголке сознания - до поры. Но и тень той мысли так живо ощутилась измученным мозгом, что спускался Игорь Михайлович по лестнице в глубокой прострации, пока в глаза его не бросилась дивная картина.