Здесь, как в старинных сибирских дворах, тротуар был из лиственничных досок.
- Com'in!.. Входайте!.. - воззвал он сквозь сумерки.
- Ничего, мы постоим... Здрасьте, - озираясь и почему-то оглядываясь, входили во двор-крепость бездельники.
- Здрасье, здрасье... - кивал, привычно-застенчиво улыбаясь, хозяин, милый, простой такой жердина, пахнущий сладкой иностранной водой, и указал рукой наверх - мол, туда, проходите.
- О кей, если ты не Моисей! - выдал загодя приготовленную шутку Генка "Есенин". - А наш удел - катиться дальше, вверьх! - Он процитировал, переиначив, великого русского поэта, в ответ на что хозяин хмыкнул, но вряд ли что-либо понял - уж больно выговор у Генки невнятный, большими губами-пельменями под самый нос.
В сенях гости скинули уличную обувь - Платон рыбацкие резиновые сапоги с нависшими, рваными заворотами, Генка - пятнистые галоши, а Павел Иванович красные женские (наверное, женины) короткие сапожки. Коннель забормотал было на мало-понятном русском языке, размахивая руками, - дескать, надо ли разуваться, но бородатый Платон великодушно буркнул:
- У нас, у русских, так принято. - Он еще и плащ брезентовый снял, гремящий, как сорванное с крыши железо. Генка остался в мокром пиджаке, Павел Иванович - в шерстяной волосатой кепке и грязнозеленой болониевой куртке.
Гости прошли и сели рядком на приготовленные стулья - кресла хозяйка предусмотрительно отдвинула в угол и положила на них газеты и ножницы (чтобы было видно). Коннель зажег на полный свет широкую, как колесо комбайна, люстру и включил магнитофон - хор, страстно дыша, запел ораторию Перселла. Гости сидели, приоткрыв рты, положив руки на колени. Бывший капитан снял, наконец, кепку.