— Сообща! — я ухватился за это слово. — Для вас, Раффлс, я пойду на все, если только вы и в самом деле меня не оставите. Я исполню все, что вам заблагорассудится. Я пришел к вам готовым на все — и по-прежнему готов на все. И наплевать мне на то, что надо сделать, если только удастся из этого выпутаться без скандала.
Он снова у меня перед глазами — сидит, откинувшись на спинку одного из роскошных кресел, которые украшали его комнату. Я снова вижу его ленивую позу и спортивную фигуру; бледное, гладко выбритое лицо с заостренными чертами; вьющиеся черные волосы; жесткий решительный рот. И снова ощущаю на себе его удивительно ясный, нацеленный взгляд, холодный и сияющий подобно звезде, взгляд, проникающий в мою черепную коробку и взвешивающий самые заветные тайны моей души.
— Хотел бы я знать, искренне ли вы говорите, — наконец произнес он. — В теперешнем вашем настроении — безусловно, но кто может поручиться за свои настроения? Впрочем, ваши слова и, главное, тон вселяют надежду. К тому же, помнится, в школе вы были отчаянным чертенком; мне приходит на память, что как-то раз вы тогда меня здорово выручили. Вспоминаете, Кролик? Ладно, погодите чуть-чуть — я, возможно, сумею отплатить вам сторицей. Дайте мне подумать.
Он встал, закурил новую сигарету и снова принялся мерить шагами комнату, расхаживая медленнее, сосредоточенней и куда дольше, чем в прошлый раз. Дважды он останавливался передо мной, словно решаясь заговорить, но потом передумывал и возобновлял молчаливое хождение. Один раз он поднял оконную раму, которую перед тем опустил, и постоял, опершись на подоконник и созерцая туман, заполнивший внутренний дворик Олбани. Тем временем часы на каминной полке отбили час ночи, затем половину второго; мы оба хранили молчание.