И тем не менее я не только терпеливо ждал, сидя в кресле, но за эти полчаса пришел в состояние какой-то неуместной расслабленности. Я бессознательно переложил свое бремя на широкие плечи моего замечательного друга и, пока тянулись минуты, позволил мыслям лениво следовать за взглядом. Комната была квадратная и большая, с двойными дверями и мраморной каминной полкой; в ней ощущался присущий Олбани хмурый старомодный аристократизм. В ее обстановке и интерьере подобающая доля небрежности очаровательно сочеталась с подобающей долей хорошего вкуса. Больше всего меня, однако, поразило отсутствие в ней атрибутов, обязательных для берлоги заядлого крикетиста. Вместо традиционного стенда с потрепанными в сражениях битами большую часть одной стены занимал книжный шкаф резного дуба, с кое-как рассованными по полкам книгами, а там, где полагалось быть фотографиям крикетных команд, я увидел висящие вразнобой копии «Любви и смерти» и «Небесной подруги» в пыльных рамках. Можно было подумать, что тут проживает второстепенный поэт, а не первоклассный спортсмен. Но его сложному характеру никогда не была чужда тяга к утонченному и изящному; с некоторых из украшающих стены картин я собственноручно стирал пыль еще в его школьной рабочей комнате. Они-то и натолкнули меня на мысли о другой из многообразных сторон его личности — и о давнем случае, про который он только что упомянул.

Любому известно, насколько атмосфера мужской школы-интерната зависит от духа ее крикетной команды, в особенности от личности капитана последней. Никто никогда не оспаривал, что во времена А. Дж. Раффлса атмосфера в школе была превосходной, а его влияние на эту атмосферу, если он таковое оказывал, сродни благодати. Тем не менее по школе ходили слухи, будто он частенько удирает после отбоя в город, где разгуливает в кричащей клетчатой паре и при накладной бороде.