Но только и я не солгал. Мы, Лукины, сколь род свой ведем, — военнослужащие. И деды, и прадеды, и деды прапрадедов. Прабабка моя, Анна Казимировна, урожденная княжна Святополк-Четвертинская, выпускница Смольного института благородных девиц, пережив блокаду, ордена предков наших, которые в семье полтора века хранились, на строительство крейсера передала. Оставила одни «Георгии»

Поговорили мы тогда с Николаем Михайловичем полчаса, а потом он меня и ошарашил, сообщив, что переводит меня вновь за школьную парту. В 101-ю разведшколу. На все про все — дела сдать и к новому месту службы прибыть — у меня десять дней. А дальше, как говориться, лапу к уху: «Разрешите выполнять».

И вот мы здесь, и начальство глядит на нас, словно шестидюймовка «Авроры» на Зимний дворец, и что-то в этом взгляде такое, что безо всяких вопросов ясно: большая будет охота, очень большая.

— Читали? — Виктор Федорович похлопывает ладонью по столешнице. Подобным образом тигр бьет хвостом, сигнализируя о страстном желании загрызть своего оппонента.

— Так точно, товарищ полковник.

— Отставить чины, — рычит он. Не на нас рычит. Просто состояние такое.

— Инфаркт? — негромко выдвигает версию наш Арамис. Инфаркт и язва — неразлучные спутники разведчика, а уж тем более такого. Полвека тайной службы — не фунт изюма. Шеф молча открывает ящик стола и словно карты в пасьянсе выкладывает на стол несколько фотографий.

Да. Это не инфаркт. Это пулевое ранение в голову, приведшее к летальному исходу. Хорошие фотографии, четкие. Все видно. Характерный ожог, порошинки. Выстрел произведен с близкого расстояния, почти в упор. Самоубийство? Быть того не может, потому что не может быть никогда. Не тот человек Николай Михайлович, чтобы стреляться. Если бы мне сказали, что найден бивень одного из слонов, на котором мир держится — скорее бы поверил. Бред какой-то.