– Какая-то музыка! – решил Инвец. – Вот только инструмент не могу узнать.

Сколь ни досадно было барсуку отвлекаться от блаженного ничегонеделания, он покорно вздохнул и напряг слух. Вселенское безразличие на его морде сменилось глубокой задумчивостью.

– Флейты-карильоны, – заявил он наконец. – В сопровождении… колокольчиков? Не один инструмент, это точно.

– Пожалуй… – Инвец смотрел влево. – Только я не вижу ни одной из этих штуковин.

Фледжир недовольно поджал губы в прохладной тени широкополой шляпы.

– Хорошенько смотри. Видишь музыкантов?

– Ни музыкантов, ни инструментов.

– Так что вообще ты видишь?

– Музыку, – ответил сервал. – Правда, я еще ни разу в жизни не видел музыку.

– Что за ерунда?

Барсук завозился, пытаясь сесть.

– Осторожно! – предупредил Инвец. – Она очень близко! Можешь прямиком в нее влезть.

– Урр… Во что я могу влезть?

Яркий свет над кромкой берега заставил раздраженного Фледжира заморгать.

– Я же сказал: в музыку.

Как Инвец говорил, так и было. Фледжир поймал себя на том, что таращится, разинув пасть, на сияющую полупрозрачную горстку звуков.

Они лениво витали в теплом утреннем свете не далее чем в локте от его физиономии. Каждый раз, когда звучала музыка, в воздухе бесшумно взрывались крупицы радужного сияния. И угасали, когда музыка таяла, как сходящий с озера морозным утром туман. Пока барсук пялился, розоватое облачко выдало очередь колокольных перезвонов.

Инвец был прав. Отсутствовал не только исполнитель – тщетными оказались и поиски инструментов. Была только сама музыка, нежная, искристая, настойчиво трезвонящая перед изумленными мордами друзей.