— Добрый вечер, доктор Проликс, — ответил я, стараясь не подымать голоса.

Разговаривать с другими носителями всегда несколько сложно. Красная черта разводила нас со Шринк примерно на двадцать футов, но у обоих слух инфернов, поэтому кричать было бы просто неприлично. Понадобилось немало времени, чтобы развить социальные рефлексы в среде существ, обладающих сверхспособностями.

Я закрыл глаза, приспосабливаясь к странному ощущения полного отсутствия запаха. В Нью-Йорке такого вообще не бывает, а со мной — только в безупречно чистом офисе Шринк. Являясь ночным хищником, я могу чувствовать запах соли, если кто-нибудь плачет, и кислый привкус отработанных батареек, и плесень между страницами старой книги.

Настольная лампа жужжала, работая в таком низком режиме, что ее нить накала едва светилась, смягчая черты Шринк. Все носители по мере старения начинают все больше походить на полноценных инфернов — жилистые, с огромными глазами и красивые особой, мрачной красотой. У них слишком мало плоти, чтобы покрываться морщинами; паразит выжигает калории, словно при марафонском забеге. Даже проведя практически целый день в бистро, я снова был немного голоден.

Спустя несколько мгновений она сложила пальцы домиком и уставилась на меня:

— Итак, позволю себе предположить…

Именно так доктор Проликс начинала каждый разговор, объясняя, что у меня в голове. Она не относится к той школе психиатров, которые тратят время на фразы типа «как ты себя чувствуешь». Я заметил, что голос у нее имел тот же сухой тембр, что у Сары, и вызывал ассоциации с мертвыми, шуршащими листьями.

— Ты в конце концов достиг своей цели, — продолжила она. — И все же чувство освобождения, которого ты так долго ждал и искал, на поверку оказалось совсем не таким, как тебе думалось.

Я вздохнул: в визитах к Шринк самое худшее, что она читает меня словно раскрытую книгу. Однако я решил не облегчать ей жизнь и пожал плечами: