Здесь было темнее, лампочки аварийного освещения установлены реже, все витрины (местные ископаемые, карты юрского и мелового периодов, почти полный скелет велоцераптора вместе с изображениями ящера на гнезде в натуральную величину) совершенно темные — большие стеклянные панели, похожие на стены огромного аквариума. Это (невидимые существа плавают за стеклом) внушало тревогу, и Дебора заторопилась. По-прежнему не попадалось никаких признаков поломки, никакого беспорядка, но во рту возник слабый металлический привкус, словно какая-то первобытная железа в стволовой части мозга активировала тревогу. Дебора шла все быстрее — и на ходу набирала домашний номер Ричарда.

Пошли длинные гудки.

Забудь о темноте, иди дальше. Не смотри на витрины.

Внешний коридор, где хранились чучела и куда в конце концов впадала палеонтологическая галерея, Дебора недолюбливала. Все такое мертвое, такое викторианское — как тогда понимали музеи. Здесь и пахло по-другому: нафталином и формальдегидом — гораздо старше велоцераптора; заплесневелым и книжным вариантом учености, придуманным людьми, которые убивали птиц, а потом размышляли о проблемах латинской классификации над плохо набитыми чучелами. Дебора называла это логикой собирателя бабочек: «Смотрите, какая красота! Давайте убьем ее — так мы все сможем увидеть, как это было красиво». Когда-нибудь, как-то сказала она Ричарду, тут все надо будет изменить. Он только улыбнулся и ответил по своему обыкновению: «При условии, что ты не превратишь мой музей в тематический парк». Правление, разумеется, любой ценой стремилось привлекать посетителей.

— Стоит только сделать вид, что ты не музей — и со временем перестанешь им быть, — говаривал Ричард. — Заманивай в дверь колокольчиками и свисточками, но когда люди вошли, дай им о чем-то узнать, дай что-то, что останется с ними на всю жизнь...

В телефоне по-прежнему звучали гудки.