Ричарду она не говорила, однако таксидермическая коллекция не просто раздражала ее как хранителя музея, но и пугала. Сейчас, в тусклом зеленоватом свете потолочных ламп, давно мертвые, заплесневелые тела животных казались ей горгульями в тенях собора — неживыми, но какими-то настороженными. Дебора пошла быстрее, внезапно заметив, что в большой изогнутой галерее вроде становится светлее.

Сначала она почувствовала облегчение, потом сомнения и растущую панику. Впереди мог быть только один источник света, и то, что он просачивался в галерею, не означало ничего хорошего. Дебора побежала — мимо трухлявых набитых львов с оскаленными зубами и жестокими желтыми глазами, мимо неподвижных чаек с застывшими птенцами, мимо черной громады водяного буйвола с опущенной головой и огромными рогами. С каждым шагом сюрреалистичный зеленоватый свет все бледнел, и на бегу Дебора начала тихонько бормотать:

— Нет. Нет. Нет.

И — да, дверь между неподвижными пингвинами и тюленями была широко распахнута, свет из нее лился в коридор — единственная дверь в этом конце здания. Увидев ее, Дебора вдруг осознала, что еще и слышит какие-то звуки, отдаленные и размеренные — телефонный звонок. Поняв, что это, она нажала отбой на своем сотовом телефоне.

Ричард жил здесь — или, точнее, в примыкающем здании — с самого основания музея. Хотя все считали, что это дом пристроен к музею, дом стоял здесь давно, а музей возвели тридцать пять лет назад в качестве подарка городу. Почти два десятилетия Ричард управлял музеем сам, но его внушительного состояния и равно внушительного энтузиазма оказалось недостаточно, и в последние годы он передал бразды правления кураторам-профессионалам. Дебора была третьей — и он любил ее, доверял ей, относился к ней как к дочери.

Тело.

Сердце Деборы бешено колотилось, когда она миновала дверь, отделявшую его личный мир от музея, дверь, которую он охранял, как стареющий питбуль, и которая никогда (никогда!) и ни при каких обстоятельствах не оставлялась открытой.