Больше они не блуждали по туннелю. Антон взял курс на ближайший выход, и уже через двадцать минут они оказались рядом с восточными воротами Лавры, на границе с парком. Когда они выбрались наружу, Саша стояла какое-то время в ступоре, не в силах поверить, что все, что с ними произошло, произошло под этими милыми садами, строениями, и этой размеренной, такой привычной жизнью.

Наверное, если бы она была Антоном, то продала бы книгу, не глядя. И все, что ее волновало бы, это не продешевила ли она. Антон уже спрашивал ее, но она сказала, что не намерена толкать книгу, а хотела бы оставить ее себе. Он только удивленно пожал плечами и больше ничего не предлагал. Каждый вечер, когда она приходила домой, она вспоминала о книге и открывала ее хотя бы на полчаса, чтобы почитать. Что странно, она ведь мало чего понимала на этом диковинном церковном наречии, но сам процесс чтения книги ее почему-то завораживал. И еще кое-что: пожалуй, все-таки именно с книгой были связаны те особенно красочные сны, которые ей снились после чтения. «Это похоже на замечательные наркотики: хочешь красочных снов? — почитай книгу на ночь.» — усмехнулась своим мыслям Саша. А потом вспомнила монаха из кельи, и ей стало как-то неловко: вдруг показалось, что она отняла эти сны у него, и теперь в его темном сыром склепе нет даже того малого, последнего утешения, что у него было. «Прости», — прошептала она, бережно держа в руках книгу.

«И жизни из чрева во чрево идешего и к свету стремяшеси…» — слова словно прорастали в ней, вились, звучали разными голосами: то старческими, то молодыми, сплетались в единое целое и распадались снова, до полной тишины. Как-то утром, сидя в ванной, она вдруг поняла, что входная дверь стала сантиметров на десять дальше, чем всегда. Это открытие повергло ее в замешательство. Она смотрела на дверь и пыталась постичь эту нежданную загадку, так примитиво и нагло проникшую в ее повседневную жизнь.