- Боюсь, - наконец выдавил он из себя, - что дела наши не очень хороши...

Я молчал. Он неплохо подготовил меня к худшему тягостным, безнадежным молчанием и вздохами. И все равно трепетавший во мне страх мгновенно уплотнился: я одеревенел. Я хотел что-то спросить, но не мог. Я хотел вдохнуть, но мышцы не повиновались мне.

- Может быть, если бы вы не пропустили прошлое обследование, - еще раз вздохнул профессор Трампелл, - может быть...

- А если без условных наклонений? - неожиданно послышался чей-то хриплый голос, и я не сразу понял, что он принадлежит мне.

Профессор собрался с духом и посмотрел на меня. В стариковских светло-водянистых глазах клубилось не то сострадание, не то испуг. Усилие, должно быть, заставило его еще раз вздохнуть, и он отвел взгляд.

- Без условных наклонений? - задумчиво переспросил он и несколько раз кивнул. Не то себе, не то мне. - Мне скоро семьдесят, дорогой мистер Карсон, а я так и не привык спокойно выносить приговоры. Покойный отец почему-то мечтал, чтобы я стал судьей. Он и сам был судьей. Я, как сейчас, вижу его: всегда одетый в черный костюм, всегда серьезный. Почти торжественный. Мне кажется, даже во сне он сохранял это выражение серьезной торжественности. Он считал свою профессию самой лучшей в мире. Он не мог понять, как это я решил стать врачом. Кто знает, наверное, он был прав... Может быть, я прожил бы более спокойную жизнь и вынес бы меньше приговоров...

- Я не совсем понимаю, кого жалеть: вас или себя, - довольно резко сказал я. - И к тому же - осужденный имеет право хоть знать приговор. И в суде и здесь.

- Да, да, простите, - как-то виновато встрепенулся профессор. - Я не должен ничего скрывать от вас. - Он снова опустил голову. - Рак легкого...

- Лечение? - спросил я чужим голосом.

Легкие седые волосы едва заметно заколебались над розовой детской кожицей.

- Увы... слишком поздно...