— Между прочим, завтра на семь утра назначено совещание. Это вам не мировые проблемы при луне решать. Работать надо будет. На свежую голову, выспавшуюся.

Он монументально постоял в дверях, внушительно помолчал и ушел в дом. Спать. Луны, впрочем, не было. И не могло быть, у Таврии не было естественного спутника.

Он не был старшим в рабочей группе. Старшим был Михейкин. Но Полетыкин забыл об этом. И Михейкин забыл: монументальность Полетыкина подавляла и внушала уважение. Беккер, видимо, тоже забыл, потому что ушел тут же, вслед за Михейкиным. Они лежали, каждый в своей комнате. За окнами густой темью повисла ночь, с чужими запахами и неземным небом.

Полетыкин спал крепко, как спят люди со спокойной совестью и хорошим здоровьем. Он лежал на спине, вытянув поверх одеяла загорелые волосатые руки. Лицо его во сне размякло и не было больше величественным. Михейкин, если бы не спал и увидел Полетыкина таким, не узнал бы его.

Позже всех в эту ночь уснул Беккер. Уже засыпая, он думал о Михейкине и мысленно говорил ему: «Это хорошо, что ты думаешь, что я стыжусь своей работы. Дело ведь не в том, гоняюсь ли я за преступниками или за мифическими «зелеными человечками», как говаривали в далеком прошлом, а в том, что я свою работу всегда стараюсь делать на совесть, нравится она мне или не нравится, есть от нее сиюминутная отдача или всю жизнь так, и придется гнаться за чем-то не существующим, словно за замком Фата Морганы…»

Кровать под ним качнулась и полетела куда-то. Уже совсем проваливаясь в сон, Беккер вспомнил неприязнь, которая сквозила в тоне Михейкина, и улыбнулся, подумав, что это благодаря ему, Беккеру, и другим работникам Управления общественной психологии, благодаря Службам безопасности всех уровней Михейкину и еще одиннадцати миллиардам михейкиных можно сторониться Управления, можно не сталкиваться со всем тем, о чем тог только что так брезгливо говорил. А неприязнь — подумаешь, неприязнь! Пусть себе Михейкин почувствует превосходство над ним, Беккером, да и над всеми работниками Управления.